Неточные совпадения
— Господа мои,
хорошие, — взывает
солдат, дергая ворот шинели, обнажая острый кадык. — Надобно искать причину этого разрушительного дела, надо понять: какая причина ему? И что это значит: война?
— Ну — чего ж вы хотите? С начала войны загнали целую армию в болото, сдали немцам в плен. Винтовок не хватает, пушек нет, аэропланов…
Солдаты все это знают
лучше нас…
Толчки ветра и людей раздражали его. Варвара мешала, нагибаясь, поправляя юбку, она сбивалась с ноги, потом, подпрыгивая, чтоб идти в ногу с ним, снова путалась в юбке. Клим находил, что Спивак идет деревянно, как
солдат, и слишком высоко держит голову, точно она гордится тем, что у нее умер муж. И шагала она, как по канату, заботливо или опасливо соблюдая прямую линию. Айно шла за гробом тоже не склоняя голову, но она шла
лучше.
У многих, особенно у старух, на шее, на медной цепочке, сверх платья, висят медные же или серебряные кресты или медальоны с изображениями святых. Нечего прибавлять, что все здешние индийцы — католики. В дальних местах, внутри острова, есть еще малочисленные племена, или,
лучше сказать, толпы необращенных дикарей; их называют негритами (negritos). Испанское правительство иногда посылает за ними небольшие отряды
солдат, как на охоту за зверями.
Испугалась ужасно: «Не пугайте, пожалуйста, от кого вы слышали?» — «Не беспокойтесь, говорю, никому не скажу, а вы знаете, что я на сей счет могила, а вот что хотел я вам только на сей счет тоже в виде, так сказать, „всякого случая“ присовокупить: когда потребуют у папаши четыре-то тысячки пятьсот, а у него не окажется, так чем под суд-то, а потом в
солдаты на старости лет угодить, пришлите мне тогда
лучше вашу институтку секретно, мне как раз деньги выслали, я ей четыре-то тысячки, пожалуй, и отвалю и в святости секрет сохраню».
Солдат повел Нехлюдова на другое крыльцо и подошел по доскам к другому входу. Еще со двора было слышно гуденье голосов и внутреннее движение, как в
хорошем, готовящемся к ройке улье, но когда Нехлюдов подошел ближе, и отворилась дверь, гуденье это усилилось и перешло в звук перекрикивающихся, ругающихся, смеющихся голосов. Послышался переливчатый звук цепей, и пахнуло знакомым тяжелым запахом испражнений и дегтя.
Исправник позвал
солдат, велел связать и вести его на телегу. Когда его с связанными ногами взвалили на телегу, Аксенов перекрестился и заплакал. У Аксенова обобрали вещи и деньги, отослали его в ближний город, в острог. Послали во Владимир узнать, какой человек был Аксенов, и все купцы и жители владимирские показали, что Аксенов смолоду пил и гулял, но был человек
хороший. Тогда его стали судить. Судили его за то, что он убил рязанского купца и украл 20000 денег.
Чаще отдавали дворовых в
солдаты; наказание это приводило в ужас всех молодых людей; без роду, без племени, они все же
лучше хотели остаться крепостными, нежели двадцать лет тянуть лямку.
— Это она второй раз запивает, — когда Михайле выпало в
солдаты идти — она тоже запила. И уговорила меня, дура старая, купить ему рекрутскую квитанцию. Может, он в солдатах-то другим стал бы… Эх вы-и… А я скоро помру. Значит — останешься ты один, сам про себя — весь тут, своей жизни добытчик — понял? Ну, вот. Учись быть самому себе работником, а другим — не поддавайся! Живи тихонько, спокойненько, а — упрямо! Слушай всех, а делай как тебе
лучше…
Саввушка у Трифона меньшой сын — добрый паренек, смышленый, по всему
хороший, и тот, по недостаткам родителей, мертвую запил, а теперь, слышь, в
солдаты нанимается.
Применяясь к моему ребячьему возрасту, мать объяснила мне, что государыня Екатерина Алексеевна была умная и добрая, царствовала долго, старалась, чтоб всем было хорошо жить, чтоб все учились, что она умела выбирать
хороших людей, храбрых генералов, и что в ее царствование соседи нас не обижали, и что наши
солдаты при ней побеждали всех и прославились.
— О! это ужасный народ! вы их не изволите знать, — подхватил поручик Непшитшетский, — я вам скажу, от этих людей ни гордости, ни патриотизма, ни чувства
лучше не спрашивайте. Вы вот посмотрите, эти толпы идут, ведь тут десятой доли нет раненых, а то всё асистенты, только бы уйти с дела. Подлый народ! — Срам так поступать, ребята, срам! Отдать нашу траншею! — добавил он, обращаясь к
солдатам.
Но прежде, чем сомневаться, сходите на бастионы, посмотрите защитников Севастополя на самом месте защиты или,
лучше, зайдите прямо напротив в этот дом, бывший прежде Севастопольским Собранием и у крыльца которого стоят
солдаты с носилками, — вы увидите там защитников Севастополя, увидите там ужасные и грустные, великие и забавные, но изумительные, возвышающие душу зрелища.
— В городу, брат, стоит, в городу, — проговорил другой, старый фурштатский
солдат, копавший с наслаждением складным ножом в неспелом, белёсом арбузе. Мы вот только с полдён оттеле идем. Такая страсть, братец ты мой, что и не ходи
лучше, а здесь упади где-нибудь в сене, денек-другой пролежи — дело-то
лучше будет.
«Вот ежели бы он был
хороший офицер, он бы взял тогда, а теперь надо
солдат посылать одних; а и посылать как? под этим страшным огнем могут убить задаром», — думал Михайлов.
Благодаря
хорошему впечатлению, оставленному Стельковским, смотр и шестой роты прошел сравнительно благополучно. Генерал не хвалил, но и не бранился. Однако и шестая рота осрамилась, когда
солдаты стали колоть соломенные чучела, вшитые в деревянные рамы.
— Тут-с вот есть Иван, что горничную убил у нас, — начал он, показывая в сторону головой, — он в остроге содержался; теперь это дело решили, чтобы ничего ему, и выпустили… Он тоже воротиться сюда по глупости боится. «Что, говорит, мне идти опять под гнев барина!..
Лучше позволили бы мне — я в
солдаты продамся, меня покупают».
—
Солдаты, надо быть, беглые, — отвечал тот, — ну, и думают, что «пусть уж
лучше, говорят, плетьми отжарят и на поселение сошлют, чем сквозь зеленую-то улицу гулять!»
— Мое дело, конечно, сторона, любезный, — проговорил Петр Елисеич в заключение, чувствуя, что
солдат подозревает его в каких-то личных расчетах. — Но я сказал тебе, как
лучше сделать по-моему… Она отвыкла от вашей жизни.
Появление «Домнушкина
солдата» повернуло все в горбатовском дворе вверх дном. Братья встретились очень невесело, как соперники на отцовское добро. До открытой вражды дело не доходило, но и
хорошего ничего не было.
—
Лучше не надо… Она тут земскою учительшей, а Вася-то у ней в помощниках. Это он так, временно… Лавку открывает, потребительская называется, чтобы напротив
солдату Артему: сами сложатся, кто хочет, накупят товару и продают. Везде по заводам эта самая мода прошла, а торгующим прямой зарез…
—
Лучше помру, этово-тово, а к
солдату не пойду, — повторял упрямый Тит. — Вот ребятишек жаль… Эх, не надо было из орды выворачиваться. Кабы не проклятущие бабенки, жили бы, этово-тово…
— Дом теперь на убитые денежки ставите, — язвила Рачителиха. — С чего это распыхался-то так твой
солдат? От ниток да от пряников расторговался… Уж не морочили бы
лучше добрых людей, пряменько сказать.
— Да солдат-то мой… Артем… В куфне сейчас сидел. Я-то уж мертвым его считала, а он и выворотился из службы… Пусть зарежет
лучше, а я с ним не пойду!
— Одна другой
лучше, Самойло Евтихыч… — хвастался
солдат. — Которая больше поглянется, ту и отдам.
На этот раз помещики действовали уже вполне бескорыстно. Прежде отдавали людей в рекруты, потому что это представляло
хорошую статью дохода (в Сибирь ссылали редко и в крайних случаях, когда уже, за старостью лет, провинившегося нельзя было сдать в
солдаты); теперь они уже потеряли всякий расчет. Даже тратили собственные деньги, лишь бы успокоить взбудораженные паникою сердца.
Всего
лучше, что Бог вливает бодрость в наших
солдат там, да и здесь не уныли, а публика лжет в свою пользу и города берет, и морские бои и баталии складывает, и Царьград бомбардирует.
Заблуждение о том, что одни люди могут насилием устраивать жизнь других людей, тем особенно вредно, что люди, подпавшие этому заблуждению, перестают различать добро от зла. Если можно для
хорошего устройства забирать людей в
солдаты и велеть им убивать братьев, то нет уже ничего недолжного, всё можно.
Прежде всего он приказывал вешать без пощады и без всякого суда всех лиц дворянского происхождения, мужчин, женщин и детей, всех офицеров, всех
солдат, которых он мог поймать; ни одно место, где он прошел, не было пощажено, он грабил и разорял даже тех, кто, ради того чтоб избежать насилий, старался снискать его расположение
хорошим приемом; никто не был избавлен у него от разграбления, насилия и убийства.
— Один молодец из семинаристов сюда за грубость в дьячки был прислан (этого рода ссылки я уже и понять не мог). Так, приехавши сюда, он долго храбрился и все надеялся какое-то судбище поднять; а потом как запил, так до того пил, что совсем с ума сошел и послал такую просьбу, чтобы его
лучше как можно скорее велели «расстрелять или в
солдаты отдать, а за неспособностью повесить».
— Да кто ж это нашему государю может приказывать! — горячо стукнул
солдат ладонью по столу. — Ты, брат, эти глупые речи покинь
лучше, пока мы те бока не намяли! Песни вот ты хорошо играешь, а уж слова-то говоришь совсем как есть дурацкие!
Вообще вся жизнь за границей, как рассказывают о ней книги, интереснее, легче,
лучше той жизни, которую я знаю: за границею не дерутся так часто и зверски, не издеваются так мучительно над человеком, как издевались над вятским
солдатом, не молятся богу так яростно, как молится старая хозяйка.
— Обо всем, конешно. Она мне — про себя, а я ей — тоже про себя. Ну, целуемся… Только она — честная… Она, брат, беда какая
хорошая!.. Ну, куришь ты, как старый
солдат!
…Мне казалось, что
лучше всех живут на земле казаки и
солдаты; жизнь у них — простая, веселая.
Дней через пять мы были во Владикавказе, где к нашей партии прибавилось еще
солдат, и мы пошли пешком форсированным маршем по Военно-Грузинской дороге. Во Владикавказе я купил великолепный дагестанский кинжал, бурку и чувяки с ноговицами, в которых так легко и удобно было идти, даже, пожалуй,
лучше, чем в лаптях.
Второе — грустное: нам показали осколок снаряда, который после бомбардировки
солдаты нашли в лесу около дороги в Озургеты, привязали на палку, понесли это чудище двухпудовое с
хороший самовар величиной и, подходя к лагерю, уронили его на землю: двоих разорвало взрывом, — это единственные жертвы недавней бомбардировки.
Стоит только поговорить с ними, со всеми участниками этого дела, от помещика до последнего городового и
солдата, чтобы увидать, что все они в глубине души знают, что это дело дурное и что
лучше бы было не участвовать в нем, и страдают от этого.
Народ смышленый, довольно образованный сравнительно с Россией за малыми исключениями, и вообще состояние уравнено: не встречаете большой нищеты. Живут опрятно, дома очень хороши; едят как нельзя
лучше. Не забудьте, что край наводняется ссыльными: это зло, но оно не так велико при условиях местных Сибири, хотя все-таки правительству следовало бы обратить на это внимание. Может быть, оно не может потому улучшить положения ссыльных, чтобы не сделать его приманкою для крепостных и
солдат.
— Палагу? — воскликнул
солдат, снова прищурив глаза. — Мы её само-лучше схороним! Рядышком с ним…
Матвею захотелось узнать, почему бабы
лучше ночью, и он спросил
солдата.
Не зная, что делать, спросили самих
солдат и стрельцов, как им кажется
лучше овладеть Азовом.
— Да, очень жаль.
Солдат хороший.
«Сослать на поселенье, как говорит Яков, коли он сам не хочет, чтоб ему было хорошо, или в
солдаты? точно: по крайней мере и от него избавлюсь и еще заменю
хорошего мужика», рассуждал он.
Бургомистр объяснил графу, что обед приготовлен в городском доме. Суворов быстро повернулся и скорыми шагами пошел с башни. Все отправились за ним почти бегом. Он еще раз обошел ряды
солдат и, оборотясь к коменданту, приказал им выдать по чарке водки. Заметно было, что Александр Васильевич в
хорошем расположении духа и всем доволен.
Ежов знал все: он рассказывал в училище, что у прокурора родила горничная, а прокуророва жена облила за это мужа горячим кофе; он мог сказать, когда и где
лучше ловить ершей, умел делать западни и клетки для птиц; подробно сообщал, отчего и как повесился
солдат в казарме, на чердаке, от кого из родителей учеников учитель получил сегодня подарок и какой именно подарок.
— Она говорила очень много и горячо, а я слушал и думал: «Так, синьора!» Я видел ее не в первый раз, и ты, конечно, знаешь, что никто не мечтает о женщине горячее, чем
солдат. Разумеется, я представлял ее себе доброй, умной, с
хорошим сердцем, и в то время мне казалось, что дворяне — особенно умны.
— «Всегда держись так, как будто никого нет
лучше тебя и нет никого хуже, — это будет верно! Дворянин и рыбак, священник и
солдат — одно тело, и ты такой же необходимый член его, как все другие. Никогда не подходи к человеку, думая, что в нем больше дурного, чем
хорошего, — думай, что
хорошего больше в нем, — так это и будет! Люди дают то, что спрашивают у них».
Она была чрезвычайно зла, что хорошо знали солдатики, и замечательно, чего мне не приходилось более встречать, она была плотоядна.
Солдаты носили ей молодых воробьев и лягушек. На Дашке ездил сам Лисицкий, и только он, при замечательной силе своей, мог смирить ее. Но иногда и его она выводила из терпения, и я сам видел и слышал во фронте, как Лисицкий, схватив ее за ухо, наклонялся и кусал ее, ворча или,
лучше сказать, рыча: «У, подлая!»
— Ну, а кабы опросил, разве бы кто сказал?.. У нас раз было на опросе претензий. Спрашивает нас генерал: «Всем довольны?» — Так точно, ваше превосходительство! — «Пищу
хорошую получаете?» — Так точно! — «Кофей сегодня все пили?» — Так точно! — Генерал смотрит, смеется: — «Какой же это вы сегодня кофей пили?» Известное дело,
солдат на все: «так точно!» — больше ничего.
Во всех эшелонах шло такое же пьянство, как и в нашем.
Солдаты буйствовали, громили железнодорожные буфеты и поселки. Дисциплины было мало, и поддерживать ее было очень нелегко. Она целиком опиралась на устрашение, — но люди знали, что едут умирать, чем же их было устрашить? Смерть — так ведь и без того смерть; другое наказание, — какое ни будь, все-таки же оно
лучше смерти. И происходили такие сцены.